Не пряча голову в песок

Жизнь прожить – не поле перейти. Банально, но факт. Причем проверенный почти каждым из нас на собственном примере. Зачастую в течение жизни на человека обрушиваются такие неожиданности, что даже продуманный наперед и, казалось бы, досконально просчитанный заранее путь может вдруг резко поменять траекторию. Случай может изменить жизнь, изменить судьбу, сломать все устоявшиеся стереотипы.

Когда мне рассказали, что где-то близ Алматы есть ферма, где разводят страусов, я не могла даже предположить, что этим делом может заниматься человек, далекий от сельского хозяйства.

Причем настолько далекий, что его прошлый и нынешний род занятий нельзя соотнести ни по одному из параметров. Разве, что называется, за уши притянуть. Бывший физик-ядерщик и нынешний страусиный фермер – весьма экзотическая трансформация. Тем не менее Евгений Владимирович Чайковский эти две стези, если можно так выразиться, сочетает в своей душе, да и в жизни, вполне гармонично и даже находит в этом некие закономерности. Почти 30 лет работы на Семипалатинском ядерном полигоне научили его многому. А главное – тому физически-философскому пониманию смысла жизни, который позволяет сегодня отделить зерна от плевел.

– Мы не принимали прямого участия в испытаниях ядерного оружия, – говорит он. – Но как всякий образованный человек (окончил Московский авиационно-технологический институт, отделение спецдвигателей. – Прим. авт.) я понимал, что значит испытания ядерного оружия для населения, которое живет вокруг. Свою производственную деятельность закончил начальником физического объекта – главным инженером реакторной установки. Потом, в 89-м году я неожиданно стал мэром закрытого города Семипалатинск-21 (ныне Курчатов).

– Как логически объяснить вашу нынешнюю трансформацию в фермера?

– К концу 80-х годов все, что можно было выжать из оружия массового поражения первого-второго поколения, уже выжали – это было очевидно. Дальше проводить испытания не было смысла – это была бы игра мускулами. И вот на одной из сессий исполкома, уже будучи его председателем, я вышел на трибуну и сказал: «Дорогие люди, очевидно, пришло время сказать, что дальнейшие испытания ядерного оружия больше не имеют смысла. Что значит – сказать это в городе, где живут профессиональные испытатели ядерного оружия, вы, наверное, понимаете.

Но времена поменялись. К тому же уже было сформировано четкое понимание того, что нужно искать для себя какое-то дело, которое могло бы искупить то чувство вины, которое сформировалось за все эти годы работы на полигоне. Это была ощутимая физическая нужда. Тогда я написал президенту письмо с предложением об образовании международного центра реабилитации людей, пострадавших от ядерных испытаний, подобный тому, что в Японии создали американцы. Мне удалось даже поговорить с лауреатом Нобелевской премии доктором Лауном, одним из сопредседателей движения «Врачи за безъядерный мир». И он обещал стать первым профессором, который будет бесплатно проводить диагностику, лечение, а возможно, и операции. Он обещал привезти других врачей. Похоже, что это письмо не дошло до адресата.

В 92-м году я привез к Нурсултану Назарбаеву своего друга и руководителя Евгения Павловича Велихова. Мы приехали убедить президента в том, что научный потенциал Курчатова, Семипалатинского полигона, Байконура, Сары-Шагана необходимо сохранить. Но его убеждать не надо было – он был готов к такому разговору. После этого визита Назарбаев с Велиховым стали друзьями. А вскоре было образовано Министерство науки и новых технологий, куда я и перебрался из Курчатова. Так я попал в Алматы.

– Когда вы стали работать в министерстве, страусы у вас в идее были?

– Только в идее – причем на уровне поиска некоего проекта. Я думал о том, что можно было бы начать производство экологически и биологически чистых продуктов, которые способствовали бы оздоровлению людей, подвергнутых облучению. В их числе оказалось и страусиное мясо. Оно относится к числу диетических продуктов, обогащенных гемоглобином, с минимальным содержанием холестерина. И им можно было обеспечить не только Семипалатинск, но и весь Восточный Казахстан с его экологическими бедами, и район Арала, и Азгир.

Потом идея оформилась более предметно. Шесть лет назад мы привезли коммерческую стаю страусов в 440 штук.

– Кто этим занимался?

– Я сам поехал в Голландию. Мне поставили раскладушку в страусятнике. И восемь дней я жил вместе с этой компанией. Я мог наблюдать, как страусов кормят, как они себя ведут. У меня с собой был фотоаппарат «Старт», и я все это фотографировал.

– Вы поехали в одиночку, без специалистов, чтобы самому все постичь?

– А не было специалистов. Страус живет 50-70 лет. Первую коммерческую стаю страусов завезли в Европу всего 38 лет назад. В Россию их привезли 14 лет назад, мы – около шести. Еще одного поколения не пережили те специалисты, которые занимаются разведением страусов. Поэтому слово «специалист» в этом понимании очень условно.

– Как, и домашние страусы?

– Домашних страусов нет. Это дикие животные. Попробуйте войти к ним без сопровождающего и без палки. У нас высота вольера два метра, и очень часто бывает, что рабочие перепрыгивают эти два метра и не рвут штанов. Напомню, что Брумель когда-то прыгнул в высоту 2,13 и стал чемпионом мира. А у нас каждый день бьют рекорды, и никто не обращает внимания.

– Но страусы же не кусаются?

– Они бьют ногой. И сила удара такова, что один страус другому ломает грудную клетку.

– А как же вы их везли из Голландии?

– Мы их везли суточными – 10-12 часов от роду. Это клубочки пера на длинных ногах. Контейнеры со страусятами везли в грузовом отсеке. Причем через сорок минут полета стюард пригласил меня к командиру корабля. Тот сказал: «Мы знаем, что везем живой груз, вы не должны переживать. Мы страусов возим по всему миру и знаем, что температура в отсеке должна быть 32 градуса. У нас только 23, но мы можем составить контейнеры пирамидой и закрыть их пледами так, чтобы создавалась нужная температура. Действительно, по дороге мы не потеряли ни одного страусенка из 440.

– Здесь уже было все готово к приему таких гостей?

– Когда я искал место под эту ферму, старался найти хуторское поселение, недалеко и не близко от людей, чтобы друг другу не мешать. Когда-то на этом месте был свинарник ХОЗУ Совмина.

Мы пришли сюда, когда людей здесь уже не было года два. То есть ни одно здание не имело ни дверей, ни полов. Мы все отстраивали сами. Свинарник превратили в страусятник, подняв крышу. То есть база была готова.

– Вы знали уже систему воспитания страусов?

– Я ее и сейчас не знаю. Ни один из страусоводов еще не вырастил полноценного поколения страусов. Поэтому, когда меня спрашивают, а едят ли тридцатилетних страусов, я не могу ответить – не знаю. Это тоже новейшие технологии. А я ими всегда занимался – сначала испытание жидкостных ракетных двигателей, потом ядерных ракетных двигателей, потом – страусов.

Мы следим за интернетом, покупаем книжки, переводим их на русский язык. Купили самую большую поваренную книгу блюд из страусятины.

– Вы когда их сюда привезли, не растерялись – такая большая стая птиц, а вы точно не знаете, что делать?

– Чем больше массив, тем больше возможностей в нем проявиться, экспериментировать, выявлять закономерности. Поэтому привозить двадцать страусов я бы никогда не стал. И сто страусов тоже. А вот 440 – другое дело. Если бы были деньги, привез бы больше.

Мы заключили договор с КазНИВИ. Здесь безвыездно несколько месяцев жила ветеринар Лена. Мы вскрывали каждую погибшую птицу, пытаясь понять причину гибели (в первые пять месяцев, пока формируется иммунная система, потеряли 30 процентов стаи).

– А не боялись обанкротиться?

– Банкрот – еще не нищий. И в делах инженерных не все сразу получается. Всегда есть ответ и решение. Просто его не сразу видно. Меня не тревожило слово «банкротство».

– Когда у ваших страусов появилось первое потомство?

– В этом году. Стая становится половозрелой в пять лет. Сейчас мы получили уже больше четырех десятков птенцов.

– Потери уже меньше?

– Конечно, процентов 14. Уже есть практика, опыт.

– Как вы общаетесь со своими подопечными, есть у вас взаимопонимание?

– Взаимо – не знаю, но понимание есть. Я знаю, как к ним войти, чтобы не вызвать агрессию. Знаю, как их защитить. Бывают ситуации, когда я не выхожу из вольера. Особенно если большой наплыв туристов. Они спрашивают: «А вы не боитесь?» Я говорю: «Боюсь, но вас я боюсь больше». Есть две причины, по которым мы теряем птиц старше пяти месяцев. Во-первых, это случается, когда самцы выясняют отношения друг с другом. Прыгая вперед, страус проламывает грудь своему сопернику, рвет легкие и сердце. Вторая причина – птица не ест, не пьет, чахнет. Мы ее вынуждены забить – в желудке горсть монет, палочки от «чупа-чупса», клубки жвачки, губная помада. Я остановил одного молодца, который пытался втиснуть через забор зажигалку, и спросил: «Зачем»? Он ответил «Может, он потом будет нести яйца с газом».

– Страусы чувствуют, что вы свой человек, они вас узнают?

– Я их узнаю. При всем при том это дикое животное. Они относятся к обслуживающему персоналу, может быть, лояльнее, но есть нужда в определенной технике безопасности при общении с этой птицей. Кстати, страусы никогда не прячут голову в песок. Это миф.

– А ласку они любят?

– Нет. Это не кошка и не собака.

– А вообще у вас есть чувство удовлетворения от того, что вы создали это хозяйство?

– Если бы начинать сначала, то я за это дело, пожалуй, не взялся бы. Это хозяйство нерентабельно.

Хотя нет такой меры, по которой можно определить, что я при этом потерял, а что нашел.

– А у вас не было желания продать ферму?

– Тогда бы я не смог ответить на вопрос, зачем живу.

– Это стало уже целью вашей жизни?

– Цель – это когда есть расстояние, пространство во времени. Мне уже столько лет, что я говорить о цели не могу. Это скорее среда, состояние.

– А присутствует такой момент: «Чем лучше я узнаю людей, тем больше мне нравятся собаки»?

– Да, наверное, присутствует. Но в категории «человеков», а не человечества. Я не человеконенавистник.