Я полюбил Алма-Ату

Дворец спорта республики, плавательный бассейн «Динамо», пансионат, плавательный бассейн и спортивный зал горнолыжной базы Чимбулак, здание Алма-Атинского городского акимата, фонтан «Восточный календарь» у здания Академии наук РК (совместно с художниками В. Твердохлебовым и А. Татариновым)… Тот, кто знаком хоть немного с Алма-Атой, знает, что каждый из этих объектов уникален сам по себе, и представить без них южную столицу сегодня уже невозможно. Построенные в советское время, все они принадлежат одному автору — Владимиру КАЦЕВУ. Заслуженный архитектор Казахстана, лауреат Государственной премии СССР, почетный профессор Международной академии архитектуры стран Востока, почетный профессор Казахской государственной архитектурно-строительной академии, член правления Союза архитекторов республики РК, Владимир Зеликович не просто любит наш город у гор, он один из создателей его современного облика. И в том, что 75-летие замечательного зодчего совпало со 150-й годовщиной красавицы Алма-Аты, угадывается глубокий смысл.

Но почему же, перечисляя здания и сооружения мастера, мы не поименовали еще два шедевра? Прежде всего это знаменитый комплекс «Медеу». Уникальный образ его олицетворяет собой в глазах всего мира не только триумфы в конькобежном спорте, но и одну из неповторимых вершин в зодчестве. Прекрасным цветком на архитектурном поле Евразии можно назвать и Казахский государственный цирк. Дело в том, что как тот, так и другой объекты — предмет особой гордости Владимира Зеликовича. Наш корреспондент встретился с юбиляром в день его торжества.

Азы школы жизни и творчества

— Владимир Зеликович, я попрошу вас спуститься по лесенке воспоминаний на ту ступеньку, где так и остался мальчик Вова с карандашом в руке.

— Примерно с пяти лет я любил рисовать лошадей и собак. Они мне казались очень красивыми. В середине 1930-х мы жили в Харькове, в доме на первом этаже. Свои рисунки я показывал мальчишкам, которые стояли возле окна. Их мнение мне было очень важно.

— Ваши родители сразу поняли, с кем имеют дело?

— Они были инженеры-конструкторы. Мама работала на заводе «Серп и Молот», папа — на ХТЗ, Харьковском тракторном. С ранних лет отец водил меня в Художественную галерею, одну из лучших в СССР. Незабываемы впечатления от картины «Прощай, свободная стихия!». Айвазовский написал ее вместе с Репиным. Один рисовал море, другой — Пушкина. Им хотелось, чтобы их картина была совершенной. И помню великолепные холсты баталиста Самокиша: конные атаки. А со 2-го класса родители стали водить меня в изостудию Дворца пионеров.

Когда началась война, ХТЗ перебазировали в Челябинск. Отец работал в специальном КБ танкового завода, а мама — на заводе «Калибр», эвакуированном из Москвы. Я заканчивал 5-й класс и вновь пошел в изостудию Дворца пионеров. Хотел быть скульптором — вырезал из дерева лосей, оленей. Инструментов тогда не было, мы затачивали ножи из обломков ножовок.

Всем нам очень повезло с учителем. Михаил Миронович Лошаков еще в Первую мировую войну окончил художественную школу. И его, как художника, использовали в разведывательных целях — садили в самолет, и он срисовывал вражеские позиции (аэрофотосъемки еще не было). Был сбит, попал в австрийский плен. Началась революция. Он оказался в Париже и стал довольно известным художником. А перед самой Второй мировой войной, когда советские войска вошли в Западную Украину, Западную Молдавию и Буковину, он приехал в один из этих районов навестить родственников и так оказался в Советском Союзе. Репрессирован не был, его эвакуировали в Челябинск.

Так вот, наш учитель был сезаннист. А мы, школяры, об этом и понятия не имели. Сезанн, Матисс, Пикассо, Модильяни — все были за семью печатями. Это же не социалистический реализм. И Михаил Миронович начал нам открывать глаза. Преподавал он нам с 5-го до 9-го класса, потом ему это запретили, а затем и уволили.

Сидел я за одной партой с будущим известным скульптором-академиком, народным художником СССР, президентом Урало-Сибирского филиала Академии художеств Львом Николаевичем Головницким. После окончания школы стал я думать, куда поступать. Решил: только туда, где будет общежитие — денег на частный угол не было. Приемлемый ответ пришел лишь из Харьковского инженерно-строительного института (ХИСИ): если поступите — поселим.

— Такой вот случайный момент может стать в жизни поворотным.

— Да все в нашей жизни случайно, и наше появление на свет — тоже. Встречаю в ХИСИ своего приятеля, еще довоенного, он учился на 2-м курсе архитектурного факультета: «Хочу, — говорю, — на скульптурный». А он: «Да кому это нужно!» — «А что нужно?» — «Строить нужно! Проектировать!» Харьков за время войны был ужасно разрушен, дважды переходил из рук в руки. Отнес я документы, конкурс был страшный — фронтовики шли вне конкурса. Из школьников нас поступило двое, потому что спецпредмет — рисунок, акварель — мы сдали на пятерки. Выучку я получил в Челябинске — дай Бог всякому! И в ХИСИ рисунок, акварель и лепка входили в число приоритетов. Не сделаешь несколько десятков натурных этюдов — не получишь зачет. Мы все стали и рисовальщиками неплохими, и скульпторами-лепщиками 5-го разряда.

Я несколько лет преподавал в Казахской государственной архитектурно-строительной академии (КазГАСА) и с сожалением говорю, что у нас всей этой подготовке внимания уделяется несравнимо меньше.

Поэзия и проза архитектуры

После окончания института я получил направление в Магнитогорск, где проработал шесть лет. У меня там много объектов. И вдруг в 1959 году Госстрой РСФСР откомандировывает меня в Госстрой Казахской ССР. Было мне 30 лет. Тогда здесь не готовили архитекторов, не было факультетов. Это уже потом появился институт, а позже — КазГАСА.

По указанию Димаша Ахмедовича Кунаева велся целенаправленный сбор способных специалистов: узнавали, кто, где, чем замечателен. Одни из авторов проекта Дворца Республики — Лев Ухоботов из Новокузнецка, Юрий Ратушный из Новосибирска, автор проекта Национальной библиотеки — Владимир Ищенко, питерский.

Помню, ездили мы с начальником строительства нашего Дворца спорта Мустафой Тулеповичем Казыбековым, управляющим знаменитым трестом «Казахтрансстрой», Героем Социалистического Труда, в Москву, Минск, Тбилиси и Казань — знакомились с местными дворцами спорта. Потом на приеме у Кунаева Казыбеков докладывал, что в Минске ему понравилась бригада штукатуров, которая освоила новую технологию работ с мраморной крошкой (великолепно смотрится и долговечна). И Кунаев сказал: «Мустафа, в течение двух недель эта бригада должна быть в Алма-Ате и работать у тебя в тресте». И две трети бригады Казыбекову удалось перетащить. Тогда государство брало на себя все затраты — переезд, предоставление квартир и прочее.

Алма-Ата в 70-е годы была архитектурной «Меккой» для всего Советского Союза. Кто только к нам не приезжал за опытом!

Городская архитектура, скажу я вам, — это повседневный наш хлеб. Хлеб не приедается. Конечно, плохо, когда все здания серые и сухие. Но не должно быть и перебора. Ведь борщ не едят с пряниками. Но такой, скажем, объект, как Дворец Республики, — это праздник. Люди приходят туда не каждый день, и почти всегда это для них свидание с прекрасным.

— Однако мне, например, непросто заставить себя обойти Дворец вокруг. Для общего впечатления достаточно фасада. А вот комплекс «Медеу» мне нравится обозревать объемно, с разных точек — и в лоб, и с горных склонов, и с плотины. А посмотришь на Дворец с Кок-Тюбе: плоскость кровли, как подошва, вжимает его в землю.

— Вот как? А я считаю это здание архитектурной доминантой Алма-Аты. Оно мирового класса. Знаете, любой объект, так же как и атом, имеет и плюсы, и минусы. Я мог бы все минусы «Медеу» перечислить. Важно, чего больше и что главенствует. Главное, чем мы руководствовались, — это принцип Гиппократа: не навреди! Нам удалось органично вписать комплекс в уникальное природное окружение.

До «Медеу» мне не приходилось проектировать ледовые стадионы. Пришлось собирать материалы, отчеты по Саппоро, по Греноблю, консультироваться. Почти как научный труд. Проектирует объект целый коллектив — конструкторы, сантехники, электрики... А архитектор — он как дирижер оркестра: все воедино собирает, чтобы музыка звучала.

Помню, Жуков, который от ЦК Компартии Казахстана курировал наш объект, требовал все облицевать мрамором, «чтобы нам не краснеть перед Европой». Пришлось ему сказать: «Да поймите вы, Леонид Георгиевич, мрамор — чужеродный для Алатау материал. Здесь органичны только бетон и дерево».

Когда строили гостиницу «Медеу», строители жаловались и в обком, и в ЦК на то, что я запретил срезать березы и единственную сосну перед фасадом. Деревья мешали им, видите ли, поставить башенный кран. Уговаривали меня: «Мы потом насадим деревца — через 50 лет будет то же самое, что сейчас». Я ответил: «Люди живут сегодня». Удалось доказать. Я вообще считаю, что если ты не смог убедить кого-то в своей правоте, значит, сам дурак, не нашел нужных аргументов и доводов.

Секреты цирка

— А как я за свой цирк переживал, когда его обставляли всякими аттракционами! Не затюкают ли они его? Но нет, ничего.

— Цирк, как чашечка цветка, над всей мишурой возвышается.

— Тем не менее этому цветку был нанесен серьезный ущерб в результате всяких перестроек в ходе коммерциализации. И все же в нем такой запас прочности — и эстетической, и технологической, что на сегодняшний день это здание по своему классу одно из лучших в мире. Знаю это со слов моих коллег-москвичей.

Мало кто догадывается, что цирк — это объект особой сложности. Во-первых, там сотни закладных деталей, куда цепляются лонжи, канаты, сетки для страховки. Желательно, чтобы во всех цирках эти детали были на одних и тех же местах, потому что гастролеры из разных стран должны за один-два дня освоить новую для них арену. Во-вторых, масса линий внутренней и внешней связи, включая правительственную. Когда шахиншах Ирана Мохаммед Реза Пехлеви и Д. А. Кунаев были на представлении, Кунаев из ложи говорил по телефону с Л. И. Брежневым.

— Но ваша ли это была забота?

— Требования не мои. А вот схема размещения линий связи — моя. Приходя в цирк, никто не видит коммуникационной «анатомии», все красиво. Потому что спрятано. Но не в этом самые главные сложности.

В Ташкентском цирке, к примеру, есть такая проблема. Лошадь покидает стойло (денник), поворачивается в сторону тренировочной арены, совершает разминку, вновь делает поворот уже к рабочей арене, исполняет номер и опять с поворотами возвращается в денник. Она разгорячена, на нее бросаются служители, чтобы развернуть и направить куда нужно. Тут возможны и травмы, и прочие неприятности. В нашем же цирке всего этого удалось избежать. Лошадь по прямой выходит из денника на разминку, по прямой выходит на арену и после выступления сама так же по прямой уходит в стойло.

Далее. В цирке очень важно развести животных. Если мартышка помещена рядом с вольером льва, а тот зевнул или рыкнул, она уже не артистка, у нее стресс. Кроме того, в цирке должно быть несколько кухонь. Для артистов — своя, со столовой и буфетом. У хищников — своя, у малых животных — своя. Сложнейшая технология.

И еще. Если трюм под ареной сделать с ошибками, то, например, Кио не сможет вам показать ни одного иллюзионного номера.

— Весь этот «расклад» архитектору изначально задается?

— Никто ничего никому. Потому как по циркам никаких нормативных материалов не было и нет по сей день. Мне понадобилось встречаться и с Юрием Никулиным, и с Игорем Кио, и с Вальтером Запашным. Вся необходимая информация собиралась по крупицам. Такой сбор ведется почти по каждому новому объекту. Всякий раз как в первый раз.

Проект цирка пришлось согласовывать более чем в 15 инстанциях и у нас, и в Москве: правильно-неправильно, красиво-некрасиво, престижно-непристижно. Одну экспертизу «Союзгосцирка» чего стоило пройти. Эта организация вообще была, по сути, отделена от государства. Как церковь. В цирке ведь свои законы и порядки. Допустим, ваш номер связан с серьезным риском, но если вы сможете доказать худсовету свое право выступать без страховки и лонжи, то — пожалуйста. Случись на стройке ЧП — прораба могут и посадить. А в цирке, если воздушный гимнаст упал на арену и сломал ногу или разъяренный хищник ободрал дрессировщика, — ну что ж, это собственный риск артиста, издержки номера, несчастный случай. Это цирк!

Так вот, «Союзгосцирк» нам навязывал повторение проекта, разработанного «Гипротеатром» для Ашхабада, Фрунзе и Душанбе. Мне пришлось воевать и доказывать, что в этом типовом проекте много ошибок и несоответствий. И удалось отстоять для Алма-Аты наш проект индивидуального цирка. А в тех городах так и построили с издержками.

— Существуют ли в мире аналоги вашего цирка?

— Нет. Хотя приходилось консультировать коллег при проектировании и Челябинского цирка, и Карагандинского, но один к одному наш цирк нигде не воспроизведен.

— Но ведь вы могли бы и гордиться, стань ваш проект типовым, с последующей привязкой к конкретному месту.

— Я так скажу. В искусстве тиражирование не всегда положительный момент. Одно время почти в каждой точке общепита висело шишкинское «Утро в сосновом бору», или (как я говорю) «Мишки на лесозаготовках». Массовые ремесленные копии опошляют оригинал.

С этюдником на Шелковом пути

Я уже давно не торопясь работаю над альбомом «Великий Шелковый путь. Памятники архитектуры». Туда войдут листы, сделанные в Иссыке, Отраре, Туркестане, Самарканде, Бухаре, Хиве, Ургенче. Причем все сооружения до XIV или XV века. Например, мемориал Ходжи Ахмеда Яссауи — вообще уникальный архитектурный образ. Даже на фоне Самарканда и Бухары. В таких памятниках донесена изначальная архитектурная стилистика в ее чистом виде. А позже стали привноситься разного рода эклектичные моменты. Это особенно заметно по Арыстан Баб, который не очень осторожно отреставрировали в XIX веке. Как-то я сделал этюд на Биби-ханым. Вот он — видите, сидят у стен старики с кальянами и прочее. Сейчас этот памятник воссоздали. Но мне кажется, что некая аура романтики исчезла. Настоящая архитектура прекрасна и в руинах.

Этот альбом будет крупномасштабный, но малотиражный — не более 500 экземпляров. Как-то я присутствовал при разговоре с серьезным иностранным туристом, он сокрушенно сказал: «Привезти домой от вас нечего. Купишь набор открыток, посмотришь разок и — в стол. Может, года через три вновь гляну. Даже книга, пусть и с великолепными иллюстрациями. Поставил ее на полку — и все, когда до нее руки дотянутся. Можно, конечно, купить и картину в салоне, но вывезти ее отсюда — головная боль: оформление, таможня!..»

С моим альбомом такие проблемы исключены. Это же типографский тираж. Привози домой, бери любой лист, заключай в рамку и — на стену, он всегда будет на виду. Это не моя находка. Впервые у нас это придумала Лейла Кунаева, директор бывшего Дома дружбы с зарубежными странами. В то время избранных гостей одаривали коврами и дорогими сувенирами. А потом выяснялось, что гость уехал, но все подарки оставил в номере отеля, потому что в некоторых странах презенты дороже 50 долларов квалифицируются как взятка. И тогда Л. Кунаева заказала Евгению Матвеевичу Сидоркину, потрясающему рисовальщику и графику, альбом «Казахский эпос». Так вот этот альбом никто в номерах не оставлял. Он разошелся по всему свету как память о Казахстане. Из-за малого тиража в продажу он не поступал. Один экземпляр мне сам Женечка подарил.

— Владимир Зеликович, вы никогда не пожалели, что ваша профессиональная жизнь в основном связана именно с Алма-Атой?

— Сватали меня в разные места. И в Москву. Тем более что и жена моя, дорогая Доротея Георгиевна Мартьянова, — коренная москвичка, и Танечка, наша первая дочка, родилась в Москве, и квартира там была. Но я полюбил Алма-Ату. Мне здесь все понравилось.

— А какое самое любимое место в городе?

— Если из ансамблей, то это Старая площадь с бывшим Домом правительства (1958 г., архитекторы Б. Рубаненко и Г. Симонов). Очень крепко она сделана... У меня есть свой авторский художественный календарь «Любимый город. Виды Алма-Аты. Времена года» — 15 листов: акварели и графика. В нем каждый лист — как отпечаток сердца.