Главные вкладки

Аль-Фараби сквозь призму знания

— В тот год я жила в Дамаске — проходила ускоренный курс обучения в сирийском Институте арабского языка. Сделать это мне было необходимо, так как, став после окончания Московской консерватории ее аспиранткой, я взялась исследовать в своей диссертации теорию музыки, изложенную аль-Фараби. Аль-Фараби — Второй (после Аристотеля) Учитель на средневековом Востоке, философ-энциклопедист, автор монументальных творений мусульманского ренессанса... Как изучать его трактаты без знания языка, на котором они писались? Как не соприкоснуться с культурой, в которой развернулся его гений? И вот я попала в город, который стал последним пристанищем великого ученого. Был выбор — поехать на учебу в Кувейт, Египет или Сирию. Я выбрала Сирию, Дамаск, потому что знала, что в нем он провел последние годы жизни, что в нем, на одном из кладбищ, находится его усыпальница.

И вот я у надгробия аль-Фараби. Человека, которого боготворю, чьими трудами и идеями уже несколько лет наполнено мое существо. «Именем Аллаха Милостивого и Милосердного!» — читаю я на плите и поклоняюсь священному праху. «Именем Аллаха Милостивого и Милосердного!» — отдается в моей душе. Благостная, никем не нарушаемая тишина, покой... Пребывание здесь — как бата, как духовное благословение. И хотя словесно никто его мне не давал, я знаю: оно было, оно совершилось.

Вот такая история произошла восемь лет назад с Саидой Даукеевой. Она одна из первых казахстанских ученых, кто побывал на могиле аль-Фараби. Сейчас Саида кандидат искусствоведения и автор фундаментального труда «Философия музыки Абу Насра Мухаммада аль-Фараби». Посвященная «Большой книге музыки» — главному музыковедческому трактату аль-Фараби (870-950 гг.), монография эта представляет собой высокий образец классического исследования. Десять лет положила Саида на то, чтобы сам аль-Фараби и его учение предстали нам, людям XXI века, в новом, более углубленном, исторически выверенном свете. О том, что для этого было сделано, наш с ней разговор.

— Мыслями Аль-Фараби я начала интересоваться с того момента, — говорит она, — как в 1992 году мне в руки попали выпущенные нашей Академией наук его «Трактаты о музыке и поэзии». Конечно, я знала, что автор, корифей науки — выходец из Казахстана и принадлежит казахской земле. Легендарная личность Фараби и раньше притягивала меня, но то, что у него были, помимо всех прочих, труды о музыке, оказалось для меня открытием. Я тогда закончила первый курс Московской консерватории, где мы только что прослушали курс лекций по античной теории музыки. А поскольку мусульманский мир был тесно связан с учениями древних философов, то я с особым интересом взялась за чтение трактата. Естественно, я понимала, что филологически прекрасный перевод не отражает тонкостей музыкального содержания оригинала. Там не было, пожалуй, самого важного — знания основ той музыкальной науки, которая бытовала во времена аль-Фараби.

За общими описательными пассажами угадывались термины и понятия, которые нуждались в более точной передаче и, как мне представлялось, в специальном истолковании. Словом, я решила найти оригинал, чтобы прочесть его самой. Выяснилось, что таковой есть в Библиотеке иностранной литературы в Москве.

И вот я держу объемистый том «Большой книги музыки» со множеством авторских таблиц и схем, который предстоит изучить на арабском языке. К счастью, именно в этот момент при Институте стран Азии и Африки (МГУ) открывается Мусульманский университет, где можно получить классическое знание нужного мне языка.

— И вы стали туда ходить?

— Да. Отличная методика, лучшие преподаватели с прекрасным филологическим образованием. Но вскоре обнаружила, что для моих целей этого недостаточно. В основе курса было преподавание языка религиозных текстов и мусульманских наук. Лекции по истории и искусству были вводного характера. Фараби же рассматривает музыку в широком культурно-историческом контексте. У него там перекличка времен и разного рода знания. Вот он рассуждает о современных ему жанрах, ладовых системах или особенностях музыкальных инструментов. Обращается, конечно же, к многочисленным в те поры трудам ученых Востока. Но ведь он в то же время ссылается и на Аристотеля, Пифагора, Евклида и других теоретиков античного мира. А это, как вы понимаете, довольно обширный и серьезный пласт знаний, освоение которого требовало более углубленной эрудиции в культуре того времени. Это побудило меня к посещению лекций в самом Московском университете. И, будучи в стенах консерватории, я стала вольнослушателем университета, благодаря чему у меня появилась столь желанная востоковедческая среда. Ведь в консерватории основательно изучалась европейская и русская музыка, а здесь я расширяла свои познания в арабской литературе, историографии и мусульманской культуре.

— То есть вы всерьез увлеклись аль-Фараби?

— И историей средневекового знания о музыке в целом. Вернувшись из Сирии и защитив диссертацию, я два года работала над исследовательским проектом «Генезис и становление музыкальной науки на арабо-мусульманском Востоке» по гранту международного Фонда «Сорос». В рамках этого проекта я получила возможность поехать в Лондон для консультаций с известным специалистом по древним арабским и персидским источникам, а также для работы в британских библиотеках, где хранится богатейшее собрание средневековых рукописей о музыке. В 2000 году я выиграла грант Фонда «Сорос-Казахстан» на издание монографий в области искусства и культуры, и некоторые материалы этого исследования вошли в опубликованную книгу.

— Но ведь это целая эпопея, которая сама по себе достойна отдельного описания! Представляю, сколько трудностей приходилось преодолевать каждый день!

— Вы правы, постигать арабский язык было непросто — логика его отлична как от тюркских, так и от славянских языков. С древними трактатами было еще сложнее. Тексты их, в том числе и музыкальные, основывались на средневековой лексике. К этому прибавлялись еще и особенности языка и стиля самого аль-Фараби. Ведь он занимался множеством наук, и эта разносторонность, энциклопедичность его познаний сквозила в каждой строке.

— Размах учения был очевиден?

— Размах и емкость. Вот он берет какие-то стороны музыкальной жизни, исследует их. Но делает это не только как теоретик музыки, но и как физик-естествоиспытатель, историк, логик, языковед и, наконец, философ. В результате музыкальная теория его начинает играть всеми этими гранями. К этому радостному открытию я пришла, осваивая его философско-научные трактаты — сначала в переводах на русский, английский и другие европейские языки, а позднее и в оригиналах. Со временем у меня изменилось отношение к текстам аль-Фараби. Я научилась видеть в них сумму научных знаков, символов, ассоциаций. В каждом термине высвечивались какие-то новые, дополнительные оттенки, а мысль несла иное наполнение и глубину. Это было как озарение.

— Аль-Фараби вел вас за собой?

— Он требовал знания всего того, чем владел сам. Основ философии и метафизики, в разделе музыкальной акустики — физики и, конечно, математики, поскольку музыка у древних была частью этой науки. Но это был поиск, а точнее, процесс поиска, в котором я прошла несколько этапов — от первого соприкосновения с этим трудом до собственного видения учения аль-Фараби. Это была история бесконечных, увлекательных открытий, потому что даже один и тот же фрагмент менялся для меня по мере того, как менялась я сама, мое знание языка и истории, мое понимание взглядов ученого на музыку. Слово обретало вертикаль среза, и я поняла, что качество перевода — это не что иное, как качество моих знаний и опыта.

— То есть это было историко-теоретическое исследование с ориентацией на другие области знания.

— И прежде всего на философию. Вникая в каждую строчку, в каждое слово, я увидела, сколь глубок и фундаментален был в своей работе аль-Фараби. Один из первых основоположников теории музыки на Востоке, он поднял ее до непревзойденных высот. Это — пик научного знания в период мусульманского ренессанса, мощный сгусток мыслительной энергии в одном сочинении. Именно поэтому, исследуя это учение, я рассматриваю его как философскую концепцию музыки. После аль-Фараби мысль о музыке развивалась уже не столько по пути теоретического обобщения, сколько в соприкосновении с музыкальной практикой, с музицированием. Ну а что касается методов изучения музыки, впервые широко и детально описанных аль-Фараби, то они, оставаясь неизменными во все последующие времена, сохранили свою значимость до наших дней. В этом уникальность его теории.

— Объем работы был, судя по вашему рассказу, глубоко- и широкозахватным. Интересно, под каким углом зрения и как именно укладывался весь этот материал в книге?

— Целью моего исследования был подробный анализ музыкальной теории аль-Фараби, развернутой им в «Большой книге музыки». Но провести его без соответствующего введения в музыкальную культуру и научное знание того времени было невозможно. Поэтому в первой главе монографии вы найдете исторический экскурс во времена аббасидского халифата, когда формировалась наука о музыке. А вторая и третья главы посвящены рассмотрению самого учения аль-Фараби о музыке. В первой из них — обсуждение первооснов и принципов этого учения, анализ и описание теории лада, ритма и композиции. Во второй — толкование философии познания музыки.

Приложением к этой основной работе идет перевод «Большой книги музыки». Когда я жила в Сирии, мне посчастливилось приобрести ее в полном объеме, что составляет более тысячи страниц. И это, как вы понимаете, самостоятельная часть моего исследования. Пройдя все этапы постижения главного музыкального труда аль-Фараби, я постаралась как можно точнее преподнести его читателю. В книгу включены его отдельные главы и параграфы с подробными историко-музыковедческими комментариями. А предваряют текст трактата мои же переводы ранних биографических очерков об аль-Фараби. Дело в том, что, будучи вольнослушателем МГУ, я прошла курс арабской средневековой историографии. Его преподаватель, зная о моем исследовании, специально приносил средневековые источники о жизни и творчестве аль-Фараби. Мы читали их в классе, разбирали, обсуждали спорные моменты, связанные с интерпретацией как фактологии, так и легенд и преданий о Втором Учителе. Позже я и сама стала собирать все, что относится к его жизнеописанию, и наиболее существенное из этого решила опубликовать. Думаю, это не только интересно, но и необходимо, так как многие современные работы о Фараби опираются не на оригинальные исторические тексты, а на их переводы, компиляции и пересказы в исследовательской литературе. Я же, став за эти годы убежденным источниковедом, отстаиваю значимость первоисточников.

— Это ваша позиция?

— Да. Конкретные источники дают основу для конкретных выводов, оценок и представлений. Они помогают восстановить ту или иную эпоху и, конечно, судьбу отдельного человека. Вот так, по крупицам складывался у меня образ аль-Фараби — неординарной личности, гениального ученого-исследователя музыки и... музыканта. Много путешествуя в пространстве современного ему тюркского и арабо-мусульманского мира — по Средней Азии, Ираку, Египту и Сирии, аль-Фараби был знаком с музыкальной культурой многих народов. И не только как теоретик-музыковед, но и как практик-исполнитель. Согласно арабским средневековым источникам, он был превосходным мастером игры на уде и изобретателем «необыкновенного» струнного инструмента, «издававшего чудесные звуки». Однажды, рассказывает историограф XIII в., правитель Алеппо (Северной Сирии) Сайф ад-Даула созвал всех певцов, «и все знатоки этого искусства пришли с разнообразными музыкальными инструментами. Но всякий раз, когда кто-нибудь начинал играть, аль-Фараби находил изъян в исполнении, говоря: «Ты допустил ошибку». Тогда Сайф ад-Даул спросил его: «А сам-то ты обладаешь какими-либо умением в этом искусстве?» Аль-Фараби достал кожаный мешок, открыл его, извлек оттуда полые палочки, составил их и заиграл на них так, что все развеселились. Потом он разобрал и собрал палочки по-другому и когда заиграл на них снова, все, кто были в маджлисе (собрании), заплакали. Затем он разобрал и собрал их вновь, но уже по-иному, и заиграл на них иначе. И все в маджлисе уснули — даже страж у двери. А он ушел, оставив их спящими».

— Но это же какой-то магический момент!

— Скорее, искусство, высокое практическое знание музыки, которым владел аль-Фараби. Это знание довольно полно отражено в «Большой книге музыки». Наиболее наглядно в разделе об инструментах. Здесь ученый дает нам ключ к тому, как звучала музыка того времени, и впервые описывает среднеазиатский музыкальный инструментарий — хорасанский танбур, согдийский шахруд, най, сурнай и другие тюркские и персидские инструменты. Пишет он и об искусстве пения и «естественном инструменте» — человеческом голосе, усматривая его эстетическое превосходство над всеми прочими видами инструментария: «Однако все инструменты несовершенны в сравнении со звуками человеческого голоса. Нет ничего совершеннее его, ибо он объединяет большую часть свойств звуков, а остальные инструменты предназначены лишь для увеличения, расширения, украшения, подражания и запоминания вокальных мелодий». При сегодняшнем интересе к нашему историческому прошлому все это очень важно, и я попыталась это отразить как в своей работе, так и в переводе.

Составить словарь терминов и понятий «Большой книги музыки» — эта задача также была одним из компонентов моего исследования.

— Мне было важно показать поле научности, энциклопедичности теории аль-Фараби. Поэтому, помимо чисто музыкального, я привела еще и словарь научной лексики из разных областей знания. Ну и, конечно, здесь же приводится раздел «Источники и литература» с соответствующим списком всех опубликованных трудов аль-Фараби и исследований о нем. Включены в него и работы казахстанских ученых. Ведь история фарабиеведения в республике исчисляется нескольким десятилетиями.

— Да, мощный всплеск исследований Фараби был у нас в 70-х годах минувшего века. Тогда в Академии наук был открыт специальный отдел по изучению его наследия, где работала целая плеяда известных ученых-фарабистов и талантливых переводчиков. Многие работы приурочивались к 1100-летию Второго Учителя. Дату эту ЮНЕСКО объявила планетарной.

— Это было мудро и заслуженно, потому что, обращаясь к его трудам, вникая в них, понимаешь, сколь значимы они и для арабо-мусульманской культуры, и для общечеловеческой. Ведь знание античности, унаследованное и развитое им и другими мусульманскими учеными, впоследствии через университеты Кордовы и Севильи пришло в Западную Европу, образуя цепь преемственности: античный мир — мусульманский Восток — Европа. Одним из связующих звеньев ее был и остается аль-Фараби — наш земляк и по происхождению тюрок.

— Итак, «Философия музыки Абу Насра Мухаммада аль-Фараби». Работая над этой книгой, вы помимо музыковедения изучили арабский язык, стали лингвистом, переводчиком, историком, источниковедом.

— Прикоснулась также я и к редакторскому и издательскому делу. Процесс издания книги был длительным и трудоемким. Набор, форматирование, дизайн осуществлялись мной самостоятельно в сотрудничестве с редакцией «Атамура». Введение в текст арабских слов, каждое из которых отдельно сканировалось, передача их на письме в кириллице, оформление множества иллюстраций, графических вставок и таблиц — все это делалось вручную. Очень хотелось, чтобы книга как содержанием, так и внешним видом передавала атмосферу средневековой культуры и научной мысли аль-Фараби. Чтобы, открыв ее, читатель вступал в особый, неповторимый мир. И за то, что издание состоялось, я благодарна как Фонду «Сорос», так и Казахской национальной академии музыки и Музыкальной академии Виллькроза (Франция), при поддержке которых оно было осуществлено.

— Насколько я знаю, вы занимались и исполнительством.

— Вообще, я себя искала достаточно долго, совмещая исполнительство с исследовательской деятельностью. Но в музыку я пришла как исполнитель. Это было мне предначертано, потому что я из музыкантской семьи. Моя бабушка, мама и тетя — пианистки и преподаватели музыки. Дядя — композитор, исследователь казахской музыки и исполнитель на разных инструментах. Сама я начинала с фортепиано, а со второго курса Московской консерватории, параллельно музыковедению, увлеклась музыкой барокко и стала заниматься клавесином. Играла соло и в ансамблях, участвовала в мастер-классах в Германии, во Франции и в Англии, дала сольные концерты в Московской консерватории, Музее музыкальных инструментов имени Глинки и в Лондонском музее Георга Фридриха Генделя.

— Что сейчас в ваших планах?

— Во время поездки в Лондон я познакомила моего британского консультанта со своими изысканиями, и он предложил мне подать заявление в докторантуру Школы востоковедения и африканистики Лондонского университета. Сейчас я работаю над докторской диссертацией на кафедре этномузыковедения этой школы. Правда, направление исследования у меня новое — оно связано с музыкальным фольклором Азиатского региона.